Война коадъюторов и борьба за Прибалтику в 1550-е годы

  В Прибалтику немцы проникли в 1180-х гг., когда монах из братства Св. Августина из г. Бремена Мейнард начал проповедовать христианство среди местного народа ливов. В 1184 г. он основал в Юксули первую католическую церковь в Прибалтике. В 1201 г. была заложена крепость Рига, ставшая центром христианской епископии. Для защиты последней в 1202 г. был создан орден «Братьев Христова рыцарства» (Fratres Militiae Christi). В 1205 г. он получил от римского папы устав, составленный на основе статута ордена храмовников (тамплиеров). Рыцари имели символику: белый плащ с вышитым красным мечом и крестом. По ней ливонских крестоносцев также называли меченосцами («братьями меча», Schwertbrudere). Основатель Риги Альберт в 1207 г. получил от императора право на владение и управление Ливонией.

  В 1237 г., после разгрома ливонских рыцарей под Шауляем (1236) по решению римского папы Григория IX и немецкого магистра Германа фон Зальца Тевтонский и Ливонский ордена были объединены. Ливонский стал провинцией Тевтонского, перенял его устав и символику, хотя и сохранил своего магистра (который вплоть до 1520 г. утверждался в должности вышестоящими тевтонским магистром и главным капитулом) и органы управления.

Типы германцев в XVI в.
Типы германцев в XVI в.
Гравюра

  История немецкого Тевтонского ордена в Пруссии представляет собой особую страницу в прошлом Балтики, и заинтересовавшийся ей читатель может обратиться к соответствующей литературе. В дальнейшем повествовании основное внимание мы уделим Ливонскому ордену, как непосредственному герою нашей книги. В политическом отношении рыцарское государство формально было независимым. Но одна часть прибалтийских земель считалась владениями ордена, а другая – собственностью католической церкви. Ливонские епископы с начала XIII в. номинально были князьями Священной Римской империи. Их верховным главой был вовсе не ливонский магистр, а римский папа.

  Поэтому территория Ливонии оказывалась в сложном подчинении. Разными, при этом нередко спорными землями теоретически могли распоряжаться и верховный магистр Тевтонского ордена, и ливонский магистр, и император Священной Римской империи, и римский папа, и местные епископы во главе с рижским архиепископом. От неразберихи и анархии спасало только то, что и империя, и Ватикан редко вспоминали о своей самой отдаленной северо-восточной колонии, а тевтонцы занимались своими делами.

  Отношения империи, папства, ордена и ливонских епископств были весьма сложными и запутанными. В перечне имперских округов 1495 г. Ливонии нет. Правда, при этом ей предлагалось платить имперские налоги (напр., Gemeiner Pfenning в 1495 г., сборы на борьбу с турками и т.д.). Еще в 1481 г. ливонский магистр Бернхард фон дер Борх обратился к империи с грамотой, в которой просил считать себя имперским вассалом в качестве подданного имперского князя – рижского архиепископа. Император Фридрих III в ответ прислал ему регалии на орденские владения, что вызвало большую напряженность как в Пруссии (великий магистр никогда не просил и не получал регалий от императора), так и в Риме (папа ревниво относился к подобным обращениям).

Карл V  Карл V.
Немецкая гравюра XVI в.

  Лишь в 1512-1513 гг. при разделе Священной Римской империи на 10 округов Ливония была включена в ее состав, причем вошла в одну провинцию вместе с Богемией и Пруссией. 24 декабря 1526 г., после падения Пруссии в Эсслингене была дана грамота, подтверждающая, что Ливония является частью Священной Римской империи, а в 1530 г. Карл V официально пожаловал в Аугсбурге ливонского магистра провинцией Ливонией. Теперь ливонский представитель мог присутствовать на рейхстагах, а магистр считался имперским князем.

  Сами ливонцы мыслили себя частью немецкого мира. Они дорожили и своими торговыми контактами с германскими городами, и происхождением своей государственности из времен Фридриха Барбароссы. Связь с империей выражалась и в подчеркнуто привилегированном положении немцев внутри ордена – только они могли занимать значительные должности, в их отношении действовали особые льготные законы. Да и многие ливонские знатные фамилии были связаны родством с дворянами Вестфалии, Рейнских земель, Нижней Саксонии и Мекленбурга.

  Но главным интегрирующим фактором был язык. Жители Европы от Рейна и Эльбы до Западной Двины и Наровы говорили на смешанных диалектах, но – диалектах немецких. Учитывая то, что в колонизированных районах немецкий язык выступал языком господствующего класса, он служил маркером принадлежности к элите «христианского мира».

  Родство с этим миром проявлялось и в подчеркиваемых деталях быта, организации городской и сельской жизни. Ливонцы принесли на колонизированные прибалтийские земли традицию строительства каменных (кирпичных) городских центральных строений усадеб, небольших четырехугольных, но каменных замков. В городах дома располагались лицевой частью на прямых, нередко мощеных улицах, возвышаясь коньками крыш над деревянными лачугами, хаотично «толпящимися» у их подножья. Камень подчеркивал мощь и силу немецкого начала по сравнению с недолговечными от угроз дождя и огня местными строениями. Одинаковой с европейскими была и планировка городов: в центре обязательно располагалась рыночная площадь, обычно отмеченная выразительной городской башней или ратушей. Непременным элементом германского пейзажа в Ливонии были доминанты католических соборов и мощная городская стена с массивными воротами, через которые и осуществлялся переход из ливонско-латтгальского-эстляндского мира в уютный городской als Vaterland. Среда обитания местных жителей в глазах немцев была представлена, судя по описанию 1572 г. одним ревельским пастором своей паствы, вонючими, темными и переселенными землянками и лачугами, в которых в жутких бытовых условиях жили буквально «стада» человеческих существ.

Ревель в конце XVI в.
Ревель в конце XVI в.
Немецкая гравюра

  Конечно, обрисованная выше картина больше характерна для крупных центров ордена (Риги, Ревеля, Дерпта и др.), а в большинстве ливонских городков и замков подобные черты были, скорее, только угадываемы. Но даже эти размытые символы указывали на ориентир, на желаемую духовную и культурную связь провинции с далекой империей. Связь эта была в большей степени односторонней: империя редко вспоминала о своей колонии, и лишь изредка выходцы из Ливонии удивляли германские города и земли. Например, из Ревеля происходил живописец Михаэль Зиттов (1470-1525), написавший портреты многих европейских коронованных особ.

  Остзейское дворянство вплоть до XVIII-XIX вв. гордилось своим происхождением от древних рыцарей, хотя, как показано Я.Я. Зутисом, лишь 25 % родов реально восходило к аристократам ордена, а подавляющее большинство происходило из министериалов, которые в качестве наемников хлынули сюда во время кризиса ордена в XV-XVI вв. из Саксонии, Вестфалии, Фрисландии и других германских земель. Среди лифляндских немцев даже еще в XVIII-XIX вв. была сильна культурная ориентация на Германию. Яркие свидетельства об этом приводит К. Случевский: «В истории здешней, немецкой жизни и литературы выискиваются всякие мелочи, лишь бы они гласили о связях с Германиею» – например, будто бы Шиллер продал первый экземпляр «Дон Карлоса» рижскому издателю, «Критика чистого разума» Канта тоже была издана в Риге, Гердер служил в Риге, и даже сам Гете был ранен на дуэли «лифляндцем».

  В конце XV в. население Ливонии составляло около 500 000 человек. Она состояла из трех исторически сложившихся территорий: Эстляндии (округа: Гарриен, Вирланд, Аллетакен, Оденпе, Иарвен, Вик, а также острова: Эзель, Даго и др.), Летляндии, а также Курляндии и Семигалии.

  Эстляндия считалась наиболее развитой. Главными замками и городами Эстляндии были Ревель, Везенберг, Нарва, Дерпт, Киримпе, Лаюс, Феллин, Аренсборг и др. Главными городами и замками Летляндии являлись: Рига, Кокенгауз, Венден, Вольмар, Ашераден, Шмильтен, Мариенборг, Трикат и др. Главными пунктами Курляндии были Бауск, Грубин, Пильтен, Газепот. Вся Ливония, по В. Урбану, в XVI в. подразделялась на 22 дистрикта. Собственно Ливонский орден контролировал 59 % территории. 16 % принадлежало Рижскому архиепископству, 25 % – епископствам Дерптскому, Курляндскому, Эзельскому и 19 крупнейшим городам. Самыми большими из них были Рига (8 000 жителей), Дерпт (6 000), Ревель (4 000).

Рига в 1547 г.
Рига в 1547 г.
Немецкая гравюра

  Состав населения Ливонии был полиэтничным. Высшую, орденскую аристократию составляли немцы, в основном выходцы из Вестфалии. Они были в основном приезжими. Количество орденской рыцарской аристократии не превышало 400-500 человек. Гораздо более многочисленную группу составляли т.н. вассалы – немцы по происхождению, вот уже 10-12 поколений живущие в Ливонии. Среди горожан большинство бюргеров также составляли немцы по происхождению, а в целом доля немецкого населения в поселениях замкового и городского типа составляла до 20 %. В некоторых пунктах, например в Риге, этнических германцев было большинство. Крестьянство же, напротив, в основном состояло из аборигенов: эстов, ливов, леттов, куршей, семигалов.

  Основу экономики Ливонии составляли сельское хозяйство, городское ремесло и торговля. Из России в Ливонию и далее на Запад везли ворвань, воск, лен, меха и сырые шкуры, сало, пеньку, мыло, холст и т.д. Большую статью ливонского экспорта составляло зерно, но его значительная часть была собственно ливонского происхождения. Примечательно, что, как показано И. Клейненбергом, в XVI в. в русской торговле в Ливонии растет доля ремесленных изделий, в основном – предметов кузнечного и кожевенного ремесла. В Россию же ввозили соль, серебро в слитках, олово, свинец, сельдь, сукна, изделия ремесла и предметы роскоши. Из Великого княжества Литовского в XVI в. через Ригу в Европу шли зола, деготь, лен, конопля – товары, востребованные в основном развивавшимися западными мануфактурами.

  Об уровне торговых операций говорит то, что одним из коммерческих партнеров ревельского купца О. Элерса в 1530-х гг. был сам… новгородский архиепископ Макарий, в 1542 г. ставший митрополитом всея Руси! Владыка торговал воском, меняя его на серебряные и оловянные слитки.

  Как можно оценить объем русской и литовской торговли через Ливонию накануне балтийских войн? К сожалению, таможенные книги русских городов за этот период не сохранились, и мы можем судить об объемах торговли только по достаточно бессистемным фрагментарным данным. Есть свидетельство 1599 г., в котором указано, что доход таможни Кокенгауза, контролировавшей западнодвинский торговый путь, «при архиепископах», то есть в первой половине XVI в., составлял 4 000 талеров в год.

Городские ворота Любека  Городские ворота Любека – так называемые Голштинские ворота, XV в.

  Здесь примечателен один момент. Исследования М.П. Лесникова применительно к более раннему периоду, XIV-XV вв. (аналогичные подсчеты за XVI в. нам неизвестны), показывают, что европейские купцы по документам имели очень низкий процент прибыли – от 5 до 22 %, но в основном не более 5-6 %. Эта картина никак не стыкуется с тем значением, какое современники придавали балтийской торговле, и с теми богатствами, которые она наглядно приносила (что видно из городского роста тех же Любека, Ревеля, Риги, которое происходило явно не за счет 5 % прибыли). Получается некая загадка – если купцы перепродавали в Любеке товар, купленный в Новгороде, почти по той же цене, то зачем они вообще занимались этой торговлей?

  Разгадка кроется как в психологии купечества того времени, так и в особенностях торговых операций. Средневековая этика требовала т.н. «равной цены»: за сколько купил, за столько и продал. Сверхприбыли в 20, 50 и тем более 100 % считались неэтичными. Прилично было получить за свои труды лишь небольшой процент. Однако буквальное соблюдение таких этических принципов делало бы торговлю невыгодной.

  Поэтому изобретались различные приемы, как прятать прибыль. Одним из них была дифференциация мер веса, длины и объема. И.Э. Клейненберг показал, что в разных пунктах в одну и ту же меру вкладывалось разное содержание. Например, шиффунт воска в Новгороде содержал 480 фунтов, в Ливонии он превращался уже в 400 фунтов, а в Любеке – в 320! Разница в 160 фунтов потом продавалась отдельно и составляла чистую прибыль, при этом купеческая этика как бы соблюдалась, поскольку цена почти не менялась. Аналогичную картину рисует Н.А. Казакова: ласт импортируемой соли в Ревеле ганзейцы определяли в 15 мешков, но в Новгороде он превращался уже в 12. Кроме того, существовала практика так называемых «наддач» (upgift), которые ганзейцы взимали практически со всех товаров: это пробы, образцы товара (отломанные куски воска, меха «на пробу»), которые брались бесплатно, как бы в качестве проверки товара, и часто составляли довольно значительные объемы. Поскольку эти предметы не были куплены – то они официально не включались в приобретенный товар, и их последующая продажа составляла нигде не учитываемую чистую прибыль купца и при этом никак не нарушала средневековую этику.

Соляные дома в Любеке  Так называемые Соляные дома в Любеке, XVI-XVIII вв. – построенные за счет балтийской торговли солью

  Этика «справедливой цены» парадоксальным образом сочеталась с допустимостью правила «не обманешь – не продашь». Обмен, обвес, всучивание гнилого товара под видом первоклассного неэтичным не считались, а наоборот, свидетельствовали об искусности купца. Русские источники пестрят обвинениями в адрес и ганзейских, и ливонских купцов в подобных нарушениях. В 1488 г., когда новгородский наместник Ивана III приказал, страшно сказать, взвешивать ганзейские товары – это вызвало буквально взрыв беспокойства в Ливонии и Ганзе, бурную переписку и подготовку специального посольства в Москву с просьбой сохранить «старину», не взвешивать заморские бочки с медом и мешки с солью, а продавать по традиционным единицам товара – мешкам и бочкам, без контроля за весом содержимого.

  Русский великий князь нашел гениальный ответ – он заявил, что немцам никто не запрещает продавать товар без взвешивания. А вот новгородцам нельзя без взвешивания совершать торговые сделки. Так что если немцы найдут в Новгороде покупателя на товар без взвешивания – то пожалуйста, торгуйте как хотите. А не найдете и будете торговать с новгородцами – то придется соблюдать установленные для них правила…

Стена кремля Великого Новгорода
Стена кремля Великого Новгорода. XV-XVI вв.

  Недаром с конца XV – начала XVI вв. главными пунктами требований новгородцев при заключении договоров с Ганзой были как раз требования установления четких и однозначных трактовок единиц мер и весов, их унификация между Новгородом и ганзейскими городами. Так же сокращались и регулировались размеры «наддач», «колупания воска» и т.д. Однако Новгородской республике, боявшейся помешать торговле с Ганзой и Ливонией, так и не удалось настоять на своих требованиях. «Колупание» и наддачи были отменены только Москвой, только в 1494 году, и в свойственной Московскому государству крутой манере: никто не запрещал немецким купцам колупать, брать наддачи и т.д. Только вот русский купец, который разрешит делать это с продаваемым им товаром, наказывался штрафом в две гривны или битьем кнутом. То, чего Новгород добивался десятилетиями, оказалось сделано одним росчерком пера великокняжеского наместника…

Церковь Св. Прокопия  Церковь Св. Прокопия. Построена рядом с прежним местом новгородского Ганзейского двора московским купцом Дмитрием Сырковым в 1529 г.

  Военный потенциал Ливонии с трудом поддается исчислению, но он был невелик. В середине XVI в. это примерно 7 000 воинов, из них 3 000 мог выставить орден, 2 000 – Рижское архиепископство и другие епископства и 2 000 – города Ревель, Дерпт и Рига. У Ливонии практически отсутствовала система внешней обороны – замки, основанные еще в эпоху осуществления крестоносной миссии в Прибалтике, были предназначены в основном для контроля над местным населением, но не образовывали систему по обороне рубежей. Современники замечали, что, поскольку нападений русских ожидали только в районе Нарвы, только эта ливонская граница и укреплена, хорошо снабжена артиллерией и крепостями.

  Военная стратегия Ливонии в принципе не предполагала обороны границы. На рубежах не было ни замков, ни временных укреплений, не стояли гарнизоны. Собственно, русско-ливонскую границу прикрывали всего три крепости – Нарва и Нейшлосс, стоявшие на левом берегу реки Наровы, и Нейгауз, располагавшийся недалеко от границы. Предполагалось, что русские, начав вторжение, обязательно подойдут к этим крепостям и будут несколько дней их осаждать. За это время из глубины Ливонии, из орденских военных центров – замков Вендена и Феллина – подтянутся войска и прогонят русских. Собственно, в локальных новгородско-ливонских и псковско-ливонских конфликтах XIV-XV вв. примерно так и происходило. Но в них цель русских войск была иной: это были демонстрационные рейды, своего рода акции устрашения, а также набеги за добычей. Изначально не предполагалось скольлибо длительного пребывания новгородских и псковских отрядов на ливонской земле, они проходили рейдами и набегами и уходили. Для демонстрации силы их тоже вполне устраивали кратковременные осады Нейгауза.

Ливонская пограничная крепость Нейгауз  Ливонская пограничная крепость Нейгауз.
Совр. фото

  Когда в войнах середины XVI в. встал вопрос о завоевании территорий, об обороне страны от войск иноземного супостата, который вовсе не собирается покидать захваченные земли, выяснилось, что система обороны Ливонии никуда не годится. Одинокие и не связанные между собой ни в какую оборонительную линию замки были не в состоянии долго сопротивляться планомерной осаде без помощи извне. А помощь не приходила, потому что ее встречали на полпути другие русские войска. В результате буквально в первые месяцы после русского вторжения 1558 г. вся оборона Ливонии рассыпалась, как карточный домик.

  Для войны XVI в. никуда не годились и ливонские замки. Большинство из них было построено еще в Средневековье, для усмирения местных племен эстов, латгалов и т.д. Для этого вполне хватало небольших, двух-пятибашенных каменных укреплений, чья площадь редко превышала 1-3 гектара, с гарнизонами в несколько десятков, максимум сотен человек. Таких замков в Ливонии было большинство. Но они, во-первых, совсем не предполагали осады с помощью артиллерии. Даже полевая русская артиллерия представляла для них угрозу, что же говорить о «тяжелом наряде»? Бастионная система была только у крупных городов – Ревеля, Риги, и они, кстати, во второй половине XVI в. выдержали все осады и так и не были взяты. У остальных не было шансов. Во-вторых, малый масштаб замков, небольшие гарнизоны, скромные огневые возможности не позволяли замкам выдерживать сколь-либо долгие осады и штурмы. Если под стенами крепости появлялся отряд в несколько сотен детей боярских, да еще с полевыми пушками – для замка все кончалось очень плохо и довольно быстро.

Ливонская пограничная крепость Нейшлосс  Ливонская пограничная крепость Нейшлосс.
Совр. фото

  С точки зрения уровня развития европейских армий XVI в. ливонская была одной из самых устаревших. Архаичная средневековая схема: «рыцарь – вассалы – кнехты» отжила свое. К тому же рыцарями к XVI в. был полностью утрачен боевой дух, они все больше превращались в землевладельцев, думающих только о богатствах и роскоши. В 1524 г. в грамоте эзельского епископа Иоганна Кивеля говорилось, что без санкции рыцарского ландтага ни одно постановление не имело законной силы. Причем «не на основании права, а по просьбе рыцари участвуют в походах для защиты Лифляндии, но не за пределами ее». В дальних же походах должны сражаться только наемники, но под командованием рыцарских фогтов. 30 октября 1527 г. император Карл V подтвердил эти права викской и эзельской знати. Я.Я. Зутис назвал вышеописанный порядок «дворянской республикой», что вряд ли отражает сущность происходившего – рыцари вовсе не стремились к созданию представительных (республиканских) органов власти, а просто элементарно извлекали выгоду из нестабильности и слабости Ливонии. О судьбах страны и тем более о миссии крестоносцев они давно уже не думали.

  Отряды епископов, городские гарнизоны комплектовались за счет наемников, к их устугам все больше прибегал и орден. Наемные отряды имели все плюсы воинов-профессионалов XVI века и все их минусы, главным из которых было нежелание воевать при невыплате денег. Когда в 1558-1560 гг. рухнула власть ордена и ландсгерров, платить стало некому – и наемники часто бросали замки с открытыми настежь воротами и уходили, не оказывая русским никакого сопротивления.

  Последний удар по единству ордена в 1520-е гг. нанесла Реформация. В 1524 г. по Ливонии прокатываются погромы католических храмов. Горожане разрушали интерьеры, разбивали украшения и церковную утварь. Защитить соборы получалось только радикальными мерами: так, староста ревельской церкви Св. Николая Генрих Буш спас ее, залив все замки расплавленным свинцом, благодаря чему погромщики не смогли попасть внутрь. Апокалиптические настроения населения подогревали участившиеся случаи бегства из католических обителей монахов и монашек, причем последние, к ужасу набожных дворян, еще и выходили замуж!

Замок Аренсборг
Замок Аренсборг, наиболее сохранившийся до наших дней, по которому можно представить, как выглядел ливонский замок в XVI в.

  В 1525 г. из Ревеля с позором изгнали монахов-доминиканцев, погромы происходили в Дерпте, Вендене, Феллине, Пернове. В Дерпте особую популярность приобрели проповеди скорняка из Швабии Мельхиора Гофмана, который проповедовал скорое наступление Страшного Суда, ненужность церковной организации и право любого человека, не обязательно священника, совершать церковные обряды в качестве священнослужителя. В Риге Иоганн Ломюллер призвал горожан свергнуть власть архиепископа и перейти под покровительство исключительно магистра. В Ревеле были отпечатаны привезенные из Германии копии «12-ти статей» для бунтующего немецкого крестьянства, которые теперь распространялись среди эстонских крестьян. 21 сентября 1525 г. магистр Вальтер фон Плеттенберг выдал Риге грамоту о ее полной религиозной свободе. Рига охотно признала магистра своим единственным господином.

Вальтер фон Пленттенберг  Вальтер фон Пленттенберг, магистр Ливонского ордена в 1494-1535 гг.

  24 октября 1546 г. в Нейрмюлене между Ригой и архиепископом был заключен договор, по которому город присягал Вильгельму как князю Священной Римской империи, а он отказался от духовной юрисдикции над горожанами, признал все их привилегии и обещал не вмешиваться в Реформацию. В январе 1547 г. Вильгельм и магистр фон Брюггеней торжественно въехали в Ригу, и она официально подчинилась двум правителям, хотя тяжбы с горожанами о передаче архиепископии имущества длились до 1551 г.

  Особой социальной нестабильностью в эти годы отличалась Северная Эстляндия. То в 1535 г. горожане арестуют и казнят дворянина Иоганна Икскула за… убийство какого-то ничтожного крестьянина! То в 1536 г. турнир в Ревеле выиграет… не рыцарь, а местный купец! Аристократы были столь поражены, что среди зрителей возникла потасовка между ликующими горожанами и оскорбленными дворянами. Пытавшийся усмирить драчунов присутствовавший на турнире магистр фон Брюггеней даже кинул с балкона ратуши в толпу свою шляпу, а затем стал бросать хлеб со стола, за которым только что обедал – однако безрезультатно. Городское население уже ни в грош не ставило ни магистра, ни его рыцарей.

  Все это сочеталось с растлением нравов, которым сопровождалось вырождение ордена. По словам историка последних дней ордена, Бальтазара Рюссова, «Сатана посеял в рыцарях и священниках… плотскую гордость, негу, высокомерие, роскошь, невоздержанность… своеволие. Как правители, так и простые дворяне не хотели ограничить роскоши в своих одеждах и нарядах. Ибо простые сановники, как командоры и фохты, подобно королям и князьям, хотели щеголять и хвастать золотыми цепями, трубами и драгоценными одеждами в противность всякому приличию». В стране запустели школы, не было ни одного университета, так как корыстные вельможи не хотели тратиться на просвещение. Даже проповеди читались от случая к случаю.

  Обалдевшие от безделья магистры и рыцари, по Рюссову, все больше погружались в пучину порока: «Некоторые орденские магистры… из праздности впали в такой разврат, что стыдно о том и вспомнить. О их наложницах нечего и говорить, так как это не считалось у них стыдом: подержавши у себя наложницу некоторое время, они выдавали ее замуж, а себе брали новую. Точно так же бывало у епископов и каноников». «Этих женщин все называли не непотребными женщинами, а хозяйками и "женщинами, внушающими мужество"». Единственное, кому подобный грех мог причинить некоторые неприятности – это братья-служители. Среди них заводить наложниц по-прежнему было не принято, поэтому «развратника» под трубы и барабаны возили по замку и близлежащему городу и в одежде бросали в колодец. После этого купания фогт служителей отпускал грехи провинившемуся брату.

  Ливонский хронист не лучше характеризует повседневную жизнь ливонской знати: «в те времена вся жизнь их проходила… в травле и охоте, в игре в кости и других играх, в катанье верхом и разъездах с одного пира на другой, с одних знатных крестин на другие… с одной ярмарки на другую. И очень мало можно было найти людей, годных для службы где-либо вне Ливонии… или на войне». У ливонской аристократии была своя система ценностей: «кто мог лучше пить и бражничать, драться, колоть и бороться», петь непристойные песни на пирах; «кто оставался последним [за столом] и перепивал всех остальных, того на другой день провозглашали храбрым героем и его почитали и славили, будто он покорил какую землю». «Во всех землях в то время лучшей похвалой ливонцев было то, что они – славные пьяницы». Пьянство распространялось и на молодежь, 12-14-летних мальчиков. В Ливонии, по словам Рюссова, «среди некоторых разумных» ходила поговорка: «Да спасет нас Господь от феллинского танца, от витгенштейнского пьянства и от везенбергской чести» (знаком последней считался шрам на щеке, полученный в драке – так называемый «везенбергский коготь»). Все это, по мнению хрониста, происходило оттого, что «своя воля у каждого, исключая бедняков, стояла превыше всего».

Церковъ Св. Духа в Таллине  Церковъ Св. Духа в Таллине, где Бальтазар Рюссов служил пастром

  При этом боевой дух рыцарей иссяк полностью, любимой поговоркой было: «Сохрани нас Господь от немецкой войны, русские же нам не страшны». То есть вторжения иноземных врагов рыцари не опасались, зато боялись быть отправленными на какой-нибудь театр военных действий, которые вела бы Германия. Угроза нападения соседних держав и особенно России не беспокоила ливонцев – одной из популярных тем на пирушках были разговоры, как доблестные рыцари и горожане разобьют этих ничтожных русских. Ливонский хронист Рюссов рассказывал о некоей свадьбе в Ревеле в январе 1558 г.: «там многие дерзко похвалялись и один перед другим целыми и половинными мерами пили против русских, так как в пьянстве они были сильные бойцы. Когда же свадьба окончилась и дело дошло до боя, тогда многие из них бежали не только от русских, но от сосен и кустов, коих они издали принимали за русских. Слово и крик: "Назад! Назад!"… были сначала в большом употреблении у них, над этим словом русские очень издевались».

  На основе всех этих свидетельств историками, начиная с Е. Романовского, делался вывод о полном вырождении ливонского рыцарства к началу нового времени и его объективном сходе с исторической арены. Конечно, во всех этих обвинениях Рюссова, протестантского пастора церкви Св. Духа в Ревеле, нетрудно увидеть тенденциозность – протестант Рюссов ненавидел католический орден и епископов и винил их во всех бедах Ливонии. Вряд ли их можно считать объективными, но кое-какие упаднические общественные настроения, прежде всего среди ливонских горожан, не любивших рыцарский орден, эти рассказы отразили.

  Таким образом, к середине XVI века Ливония, как говорится, созрела для гибели. Налицо был все углубляющийся и расширяющийся социально-политический кризис ордена, закат католической церкви, потесненной протестантами, рост сепаратизма городов, моральный упадок населения и утрата боевого духа вооруженных сил. Возможно, страна и смогла бы «переболеть» и преодолеть кризис, но история не отпустила Ливонии времени для этого. Слишком много соседних держав смотрело на нее как на лакомый кусок, и слишком слабой была эта маленькая прибалтийская страна, чтобы защитить себя самой.

автор статьи А.И. Филюшкин
книга серии «Ратное дело» (2017)

назад      в оглавление      вперед

"Война коадъюторов"
и борьба за Прибалтику в 1550-е годы

Поделиться: